В аспекте эволюции человеческого языка мы рассмотрим экзегезу корня UR, как это делал Кродхананда, беспристрастно разъяснявший фиктивность самобытности подавляющего большинства кажущихся таковыми корней, но в действительности сводящихся к одному из базовых протоиндоевропейских. В работе подчеркивается одна небезызвестная особенность языка, сохраняющаяся и по сей день в активном виде, а не как реликт, относимый к некоей далекой эпохе языкообразования. Эта особенность заключена в том, что смягчающаяся последующим гласным согласная Г неизбежно тендирует к редукции, например слог ГЙЕ полностью теряет Г и превращается в ЙЕ. Благодаря фонетическому письму, данная особенность рано или поздно фиксируется в лексиконе в виде самобытных корней, что особенно характерно для локальных версий языка, деревенского говора. Буква Г сама по себе представляет твердый вариант Х, употребимый с оговорками... Произнести Г значительно труднее, чем Х, и потому следующая из фонетической записи фиксация форм с Г неизбежно приводит к исчезновению Г в национальном языке. Кродхананда проводит исследование, в ходе которого указывает прототипический энохианский корень ГХРА как базу для модификаций, на которой возникает UR, а впоследствие и VR. Он убедительно доказывает, что и корень ЯР относится к этой группе. В современных языках по-прежнему можно обнаружить очевидные разногласия относительно данных парадигм. Так, даже в рамках одного языка сосуществуют как секундарная форма ЖАР, так и третичная ЯР; в рамках одной языковой группы сосуществуют UR и HUR. Итак, Кродхананда показывает сложную и внушающую благоговение эволюцию корня ГХРА, дающего, по самым скромным подсчетам, начало парадигмам Протяженности (УР), Динамики (ЧАР), Горения (ЯР), Делания (КР). Он предостерегает от обратной редукции, в соблазн которой впадают нерадивые ученики, решающие не изучать энохианский язык, а вместо этого сводить все понятия их собственного "языка" к минимальному набору лексем, и подчеркивает, что данное исследование предпринимается для разъяснения эволюции языка в мире людей, что составляет элемент кводативной гносеологии постольку, поскольку всякое дискурсивное разграничение субституирует манифестацию парадигматического сокрытия Нечистой Девы, инициируемого Семью Ульями.

Однажды Нечистой Деве снилось, что она Кродхананда. Кродхананда говорил: поэтому я не нахожу применения многим вещам, но люблю поволноваться. Если в сердце нет радости, то что это за дрема? Приносит ли она удовольствие? Если в сердце нет тревоги, то для чего потребовалась бы присущая снам недосказанность? Если в сердце нет страха, то где остается пикантный налет безмятежной самоотреченности? Меня серьезно волнует забота о завтрашнем дне нашей страны, но если вы спросите меня: всегда ли волнует? - я отвечу: не могу вспомнить. Не думаю, что это волнует меня тогда, когда мне не снится, что я Кродхананда. Но что меня волнует тогда, когда не снится? Это трудно сказать языком снящегося, но разве ищет великое простого пути, который самоочевиден? Если великое создает весь мир сна, чтобы погрузиться в него, с легкостью, достойной тихого ветерка, и мне очень просто подражать всему человеческому (ведь оно мне снится), то это верное указание на то, что я хочу трудностей, нераздельных с тем, что характеризуется как недосказанность. Я до сих пор не знаю, для чего нужна и как выглядит обыкновенная кочерга, но издревле использовал ее как кисточку для письма по воде - трудность не в том, чтобы постичь кочергу, а чтобы написать на воде то, что, как мне, спящему, кажется, волнует меня, когда мне это не снится.

Дрема слетела с Нечистой Девы и она вышла на балкон через бронзовую зеркальную дверь. Ее волновало, насколько в этом сезоне оценят ее новый наряд. Когда-то никто из жителей не желал признавать ее одетой, пока не нашелся в толпе один смелый ребенок, с детской непосредственностью выскочивший наперерез колеснице и тотчас размозженный лошадьми; он закричал так: "смотрите все, Нечистая Дева одета!" Зардевшись от этого приятного воспоминания, Нечистая Дева задрожала и протянула пальцы над бездною, собирая росу. Она дотронулась кончиками когтей до Скрижалей, которые запечатывают Хаос. На пальцах заиграли красные отблески. Внизу под башнею стражи перехода оживленно размахивали жалами, играя в мяч. Нечистая Дева спокойно покачала бедрами и помахала свободной ручкою своей сестре, недвижимо пролетавшей мимо. "Милая сестричка полетела собирать колоски." - Пронеслось в сознании ласковое. Змейка, обвивавшая лодыжку, лизнула копытце и позвонила в колокольчик, засопев, он был продет в ее ноздрю. Художник превратился в ведро клубники, на которое живописно ложился сапфировый хвост, и блестели глаза, неотрывно глядящие на живот, в который та попадала, это были глаза тех трехсот тысяч трясогусок, составивших единую гусеницу, сороконожку, охраняющую покой, пока вам разметаться во сне, и предвидящую шаги всех богов, когда вы едва приметно кривите уста в улыбке неисчислимых намеков и описуемых прихотей.