Единицы контингента, сделанные из пыли, знакомы с телевизионной картинкой, которая на самом деле заставляет их улыбаться или прикладывать руки к груди точно так-же, как электрический импульс вынуждает пульсировать натянутую между электродами мышцу. Это-же относится к сильным переживаниям, которые в действительности не имеют отношения к реальности, к переживанию звука, например сильного звука гудящих на ветру проводов - звук этот способен заворожить и даже остановить человека, если тот позволит себе, проходя мимо высоковольтной линии, лишь чуть-чуть вслушаться; можно обратиться и к переживанию журчащей воды фонтана, которая на долгие дни и даже недели прикует внимание, пока не наступит истощение. Эти, равно как и обуславливающие иные виды, в том числе "высоких" переживаний, картинки ничем не отличаются от телевизионных и полностью соответствуют куриным мозгам, которые имеются в наличии у данных форм жизни. В-принципе всё, что может желать, о чем может думать и что может чувствовать пыль, является ерундой, не достойной никакого внимания.

Излишне подчеркивать, что человек точно также в-принципе не предрасположен к тому, чтобы считать лично себя пылью. Этому принципу - принципу воплощения - издревле противопоставляется Искусство. Мы говорим "противопоставляется" не потому, что здесь имеет место некий рессентимент Искусства против принципа воплощения. В форме "восстания" против мира Искусство трактуется неофитом, в представлении которого он лично находится "между двух огней", "на передовой", что, конечно-же, не в полной мере соответствует реальному положению вещей - пыль, лежащая на поверхности, вовсе не обязательно лежит "на передовой" и "между двух огней". Выполнив ряд операций, к концу жизни адепт Искусства исчезает. В изысканной пустоте нет чувства, нет ни мысли, ни воспоминания. Все то остается не более чем огоньком чужой свечи, уроненной в колодец. Как затерянный в бесконечности отражений остывший камин, исчезнет и подозрение о том, что в стирании пыли тоже не было собственной значимости, как нет ее и у всего другого, полностью утерявшего смысл. Собственную значимость имеет только то, что есть - то, что было и будет быть - это мрак совершенного сознания Предка.

В случае, когда Предок - это ощипанная курица, мрак имеет соответствующие сознательные протяженности, что и показано в кинофильме Пыль, несколько испорченном лишним материалом наподобие П. Короленко.

Пагубный инстинкт продолжения рода наиболее крепко укоренен в самках человека, что делает их практически невменяемыми и предполагает обращение с ними как с бессловесными тварями посредством манипуляции другими из имеющихся в наличии инстинктов. Один факт того, что запах младенца может довести любую самку человека едва-ли не до оргазма, объясняет, что никаких разъяснений вреда детей она в любом случае не воспримет и всякая работа в этом ключе является совершенно ненужной. Никто и никогда не придет в умиление, прослышав о гипотетических подвижниках, которые привили бы женщине отвращение к запаху младенца, а напротив, эти глупцы достойны презрения и всяческого порицания.

Точно также, как гнев непродуктивен в коммуникации с собакой, речь избыточна в общении с самкой человека.

Только человек мужского пола способен обрести понимание необходимости раз навсегда прервать род с перспективой вымирания всей нации. Для мужчины любой разумный аргумент действительно разумен, а воодушевление идеей это действительно воодушевление идеей, фактор-же соблазнения формами другого пола для усвоения материала может играть роль вспомогательную (это не означает "неважную"), а не первостепенную, как в случае самок человека, которые даже во имя вымирания рода способны его, не взирая ни на что, продолжить, если тому способствует выбор удовлетворяемого инстинкта. Это усугубляется тем, что, единожды "немного" продолжив род, самка человека будет идти до конца, защищая свое потомство, загипнотизированная его запахом, который никогда не будет ею забыт.

Против уничтожения нации у человека есть очень мало действенных аргументов (не считая те, которые вовсе уж нельзя воспринимать всерьез), но все они в конечном счете сводятся к неопределенным "ощущениям" того, что истребление рода было бы чем-то "нехорошим", м. б. им надо было бы что-то передать потомкам, что-то такое, о чем они думали как о "важном" и даже "нужном"; их потомки должны были бы "наследовать" "землю". Немаловажную роль, как нам кажется, играет опасение захвата земли другой нацией, которая могла бы пойти своим путем и не перестать размножаться. Все эти аргументы лишены самостоятельного смысла и являются продуктом суггестии.

Однако есть и более серьезный "аргумент", единственный по-настоящему ценный, и он заключается в инстинкте сохранения жизни актуальной формы. Для человека вполне естественна неспособность причинить ущерб своему телу, так например для здорового человека полностью исключена возможность сознательного самокалечения, которое делается возможным только благодаря достижению пороговых состояний, не являющихся в полной мере человеческими или, точнее, не являющихся исключительно человеческими.

Вроде бы в рамках одного отдельно взятого человека указанный инстинкт безвреден, но в массе ситуация меняется. Точно также, как один "знакомый" еврей может быть "хорошим", "дружелюбным" и "безвредным", происходит и с инстинктом самосохранения, который как болезнь ведет к бесконечной репродукции и преумножению человечества.

На службу продолжению рода поставлен сексуальный аспект, фактически аспект пороговый, при квалифицированном подходе отрицающий нужность инстинкта самосохранения. Очевидно, что усилением внушенного инстинкта продолжения рода предполагается нейтрализовать античеловеческое влияние сексуальности. Позиционируя детей как результат сексуального контакта, более того, предполагая ответственность за "невинных душ", "вовлеченных" по вине человека в этот мир, пропаганда полностью предопределяет невыход за рамки нужной "картины мира". Сама сексуальность в конечном счете становится продуктом наглого подмена техники пороговых состояний вульгарными увеселениями на пять минут, которые однако проницают всю жизнь и сопровождают, как посредством пропаганды, так и при помощи пигмейских мечтаний, от первой до последней минуты ненужной жизни, за которую вас никто, никогда не поблагодарит, ибо вы будете, были и есть ничто иное как избыточный материал.

Человек должен считать свою жизнь завершенной должным образом в том случае, если ему удалось прервать хотя бы малую часть из всего своего рода - стать последним звеном в ужасающей цепи поколений. Нет ничего порочнее порождения потомства, и наиболее гибельное потомство - это то, которое неизбежно продолжит род и не убережет родовое имя от вековой памяти, которая ничтожна, как ничтожна сама жизнь. Это потомство мужского пола, но даже не породивший наследников должен быть проклят, если породит человеческих женщин, ибо для того, чтобы уничтожить фамилию и стать частью других родов, им придется вести образ жизни животных самок. Не ужаснется ли сердце Предка при виде того, как наследницы унижаются, ложась под нечистых самцов враждебных родов? Есть только один способ избежать этого - и это полная остановка продолжения рода в этом мире.

Национал-Суккубизм дает возможность не продолжать род не только в этом, но и в каком-либо другом мире. Адепт становится неотъемлемой частью сознания высшего существа, являющегося его Предком, с тем, чтобы осуществлять его мудрую политику много более эффективно, чем это возможно для человека, распавшегося в прах, который никто, никогда не найдет, ибо он исчезает навсегда и бесследно. Мы гарантируем полное поглощение адептов Суккубами, которые были, есть и будут быть вечно. Излишне подчеркивать, что высшее существо, подчиненное непосредственно той Силе, неподвластно законам, которое оно пожелает установить для определенного места и определенного времени. Если оно пожелает продолжить род, нет ничего, что способно было бы сказать этому "нет". В случае если оно пожелает быть немножко беременным и породить сразу десять, сотню или тысячу наций и десять тысяч тлетворных пропагандистских лжей, весь космос перельется изумительным блеском и будет столько раз репродуцировать припев, сколько сочтется целесообразным. Мы считаем очень важным намеренно упомянуть эти нюансы, о которых многие, прерывая свои роды, предпочитали бы забывать. Мы хотим, чтобы совершенство и омнипотентность благородных существ удачно оттенялись ущербностью малых тварей и всяческими подобными вещами, разложенными в определенном порядке.

Есть как минимум два города - это верхний и нижний. В верхнем видны жилища, дворцы, там мрачнеют жутковатые купола и вращаются маковки, и троятся в глазах шпили, подобные колоннам, на которые опирается безвидность, их мерный гул раздается непосредственно в костях, проникая под кожу и под мясо. Но есть еще и нижний город, где ходят световые собаки, немигающе глядя, они лижут густую атмосферу, стекающую по древним стенам, скользким, выбеленным пустотою, почерневшим, посеревшим, холодным, горячим стенам; за трубами, по канавам нижнего города расползаются выходцы из тысяч миров, населенных бесчисленным множеством существ. У нашего народа существует обычай искать в нижнем городе смерти, по достижению половой зрелости мы отправляемся в Небесную Калькутту, чтобы умереть в ее нижнем пределе, найдя завершение, смешать свою кровь с совершенно неприкасаемым, заболевая проказой, очнуться в страшном бдении лицом к лицу и телом к телу с неназываемым, о котором никто, никогда, ничего не смог бы сказать. Мы поступали на службу к нищенке, продававшей части ее тела многим, о очень многим, прямо в канаве, в лихорадке, среди каких-то насекомых, вымерших в свое время - среди зимних насекомых, вымерших весною, и среди летних, погибших в октябре. В минуту окончательной близости мы становились змеями, кишившими в логове этой девки, которой чурались неприкасаемые трехсот тысяч миров, а логов было много, о весьма много, как бы не заблудиться среди ям, сереющих в бесплодной земле, портящих ее, превращающих в пустыню, раскинувшуюся между обоих горизонтов, логова безымянных, в которые мы сваливались, как пластмассовые шарики спортлото; в минуту близости, слизывая капли пота с ее черного живота, мы узнавали имя, оно смешивалось с нами, как кровь, и отныне мы знали, о да, мы знали, для чего жили, для чего плодились и населяли миры, - чтобы обвиваться вокруг нее, чтобы кусать черные гладкие плечи, быть головами, синими головами, наши головы стали говорящими синими головами в ее гирляндах, терять счет всем нашим рукам, как густые кусты непроходимым в сплетении с руками сонной девочки из нижней Калькутты

Нестабильность и парадоксальность, взаимная противоречивость и неуместность в контексте окружения аудио-визуальных и психоэнергетических феноменов, свойственные миру Эллеонерго, как нельзя лучше иллюстрируют доктрину энтропии, показывая, в-частности, связь последней с Хаосом, из субстанции которого Эллео создает данную автономию. Имея характер флуктуации, та в высшей степени включенна в многомерную протяженность примерного течения черной реки, почему и возможно говорить о том, что Эллео создает свое царство из субстанций Наэрго - хаотичных постольку, поскольку являющихся флуктуацией Хаоса, репрезентирующей на всей протяженности высшую концентрацию самоей Реальности, не ослабевающую по мере "ослабевания" протяженности. Иными словами, протяженность имеет плотную непрерывность у начала и разреженную непрерывность у крайних точек, однако у каждой части протяженности имеется равное и неизменное значение реальности, под которой мы имеем ввиду, конечно-же, вещность. Этой причиной обуславливается недопустимость даже чисто условного приравнивания энтропии частей флуктуации к "ошибкам восприятия". Если можно говорить об "ошибке", то исключительно в смысле фундаментальной прототипической константы, передаваемой посредством протяженности в любой ее части, но отнюдь не в контексте "восприятия", представляющего собой частный случай, действительность которого ограничена некоторыми типично бытовыми сферами, внутри которых требуется определение средствами "восприятия", подразумевающего своего рода "безмолвие", причем "безмолвие" на определенных частотах, сродни тому, как безмолвствует летучая мышь именно в тот момент, когда улавливает отраженный сигнал.

На неизменности значений реальности базируется устройство так называемых дыр, используемых для пересылки сообщений. Напоминая собой своего рода ямы, они находятся сразу в нескольких местах, а предмет, положенный в них, может быть изъят в любом другом месте. Периодически по живописным флюктуирующим долинам Эллеонерго от центра прокатывается шквал костяных шариков, в каждом из которых практически вручную проделано отверстие, а в него положено лакомство с тем, чтобы субгравитонные крысы, привлеченные сладостями, отсортировали шарики и, царапая их неумелыми короткими лапками, мордочками выталкивали из дыр в места назначения. Это напоминает розыгрыш спортлото, и надо заметить, само по себе репрезентирует дупликацию примерных парадигм всякоей точкой протяженности.