В аспекте эволюции человеческого языка мы рассмотрим экзегезу корня UR, как это делал Кродхананда, беспристрастно разъяснявший фиктивность самобытности подавляющего большинства кажущихся таковыми корней, но в действительности сводящихся к одному из базовых протоиндоевропейских. В работе подчеркивается одна небезызвестная особенность языка, сохраняющаяся и по сей день в активном виде, а не как реликт, относимый к некоей далекой эпохе языкообразования. Эта особенность заключена в том, что смягчающаяся последующим гласным согласная Г неизбежно тендирует к редукции, например слог ГЙЕ полностью теряет Г и превращается в ЙЕ. Благодаря фонетическому письму, данная особенность рано или поздно фиксируется в лексиконе в виде самобытных корней, что особенно характерно для локальных версий языка, деревенского говора. Буква Г сама по себе представляет твердый вариант Х, употребимый с оговорками... Произнести Г значительно труднее, чем Х, и потому следующая из фонетической записи фиксация форм с Г неизбежно приводит к исчезновению Г в национальном языке. Кродхананда проводит исследование, в ходе которого указывает прототипический энохианский корень ГХРА как базу для модификаций, на которой возникает UR, а впоследствие и VR. Он убедительно доказывает, что и корень ЯР относится к этой группе. В современных языках по-прежнему можно обнаружить очевидные разногласия относительно данных парадигм. Так, даже в рамках одного языка сосуществуют как секундарная форма ЖАР, так и третичная ЯР; в рамках одной языковой группы сосуществуют UR и HUR. Итак, Кродхананда показывает сложную и внушающую благоговение эволюцию корня ГХРА, дающего, по самым скромным подсчетам, начало парадигмам Протяженности (УР), Динамики (ЧАР), Горения (ЯР), Делания (КР). Он предостерегает от обратной редукции, в соблазн которой впадают нерадивые ученики, решающие не изучать энохианский язык, а вместо этого сводить все понятия их собственного "языка" к минимальному набору лексем, и подчеркивает, что данное исследование предпринимается для разъяснения эволюции языка в мире людей, что составляет элемент кводативной гносеологии постольку, поскольку всякое дискурсивное разграничение субституирует манифестацию парадигматического сокрытия Нечистой Девы, инициируемого Семью Ульями.

Весною крестьяне варят кофе из высушенных корней одуванчика и специфический аромат этого напитка пропитывает избы, не выветриваясь из них никогда. К середине апреля прошлогодний запас корней иссякает и настает пора свежих цветов, сбор которых знаменуется не только торжественным круглым столом за чашечками крепкого кофе, но и испечением сытного одуванчикового хлеба, выглядящего, впрочем, не как каравай, а скорее как лепешка, которую приносят в жертву плодородию. Дело в том, что одуванчиковый хлеб обладает ярко выраженными свойствами афродизиака, если молодая девушка ляжет спать, положив такую лепешку в трусы. Важно понимать, что обычай спать в трусах, как и любой исконный обычай, носит совершенно определенную значимость и лишь косвенным образом соотносится (хотя древность подобного соотношения вызывает серьезные сомнения) с нечистоплотностью простых людей, женщины которых, не будучи одетыми снизу, непременно испачкали бы постель. В действительности, при условии ежедневного посещения бани, что и было свойственно народам Евразии, девушка могла не опасаться продемонстрировать гениталии, а тем более приложить к ним хлеб, который, однако, в силу вполне определенных физических законов, имел тенденцию соскальзывать при поворотах девушки в постели и прижиманиях, характерных для совместного пребывания в постели двух молодых людей разного пола.