Из глинобитной хижины на шум вышел человек в остроконечном колпаке, впрочем, сидел он на нем столь ладно, что казалось, будто голова имела продолговатую форму. Завидев меня, человек изменился в лице и замахал руками, всем видом выражая ужас по поводу того, что я собирался сделать. По-видимому, вода в колодце использовалась для технических нужд и не была питьевой.

-Белая безволосая обезъяна хочет пить. - Жестами объяснил я.

Хозяин дома пристально поглядел на меня и скрылся в дверях. Я опустился на землю у дерева и прильнул спиною к стволу. Усталость давала знать о себе и двор перед глазами менял оттенки, в то время как звуки периодически сливались в металлический звон, как это часто происходит между бодрствованием и забвением.

Лихорадка не отпускала меня чуть дольше недели. В тяжелом бреду я не отдавал себе отчета в том, где нахожусь и как очутился здесь. С меня слезала кожа и я видел руки лекаря, терпеливо срезавшего ее лоскуты. Временами казалось, что он искал внутри тела что-то, что могло быть источником заболевания. Но реальность происходящего ускользала от меня. Порой я считал себя ребенком, которого увезли в горы и оставили там на попечение. В мгновения ясности, свойственной бреду, я пытался покинуть ложе, чтобы познакомиться с другими обитателями пансионата, рисовавшегося воспаленному воображению. Эти видения сменялись провалами. Но болезнь, медленно разъедавшая меня в джунглях и постепенно, день за днем забиравшая силы, закончилась мгновено, не оставив после себя никакого следа, если не считать узоров, которые теперь покрывали мою кожу.

Остроголовый (так я прозвал хозяина хижины) следил за ходом моего выздоровления и казался искренне обрадованным, когда увидел, что я пришел в себя.

-Теперь вы наконец можете напиться. Моя дочь Лиана сейчас принесет вам воды.

Даже спустя столетия трудно вспоминать об этом без содрогания от той силы, что преисполняет меня и заставляет ноздри мои трепетать, улавливая аромат Лианы, вид ее стройного тела, ее темное лицо, украшенное очами, ее уста, занимающие все мое внимание, не оставляющие ничего, чтобы было бы еще общим с моим интересом. Эта чудесная улыбка, сияющая, как Ночь, исполненная всем совершенством; в ее безмолвии все красноречие водопадов Бездны и в красноречии тишина Смерти. Я лежал вместе с нею в могилах, и жажда моя утолялась, совместная глядящесть стала вечной бессмертной пищей; ее изгибы стали сознанием и украшения ее дали начало всем космическим парадигмам. Не было ни одной реки, которая не струилась бы в точности повторяя течение ткани, покрывающей ее ноги; никакой живописный пейзаж не мог мечтать ни о чем большем, чем о приближении к этим удачно лежащим теням; горные козы, птицы, слоны, носороги, железные дороги, пароходы и подводные лодки, все искали наставления, и их научили, о их научили, что делать.

Как мог простой хозяин хижины держать такое сокровище без того, чтобы не лишиться рассудка, не встать на пути темные и преступные, не стащить немного незапятнанных знаний с богатого, кушаний с богатого стола, с коего никогда не убудет; не возмыть в безумии своем надо всем, превращаясь не то в свет, не то в ночь? Я разобрал его острую голову, которая показалась мне защитным кожухом, и она была на вкус терпкой, ее желе было прохладным, оно немного скрипело на зубах, и я нашел его модуль памяти, Лиана научила меня, как действовать осторожно и ловко, чтобы не повредить микропленку, она вырастила на моих пальцах, исполнявших токкату и фугу, когти, приблизившие меня к совершенству и позволившие проникнуть в тайны Древних, создавших Хранителя, этого остороголового слугу, что блистал безупречностью, но не мог ведать совершенства, которому сам был посвящен. Я нашел в его памяти тайный ключ, это было указание на колодец, который был выходом. В нем не было воды, которую можно было бы назвать непитьевой. В нем вообще ничего не было и все последующее случилось быстро, как удар грома или взгляд совершенного ума на скрижали.

О какое очарование, Лиана, вышедшая из-под контроля, рождающая миры, устанавливающая светила, обучающая деревья искусству роста, преподающая взгляд на скрижали великой птице, что селится в запустении, восходящая тысячью черных теней над гладью Бездны, это совершенство ограниченное тобою, не знающее никакой другой преграды. Вечное утоление. Единство взгляда всегда и без различений.