На крыше мира загорала женщина тяжелого поведения. Ну вы знаете, перекинув ноги через перила, она подставляла их смертельно опасным лучам, пронизывающим стратосферу. Всякий раз, когда выдавалась свободная минута, она предпочитала провести ее с пользой.

Восхождение было тяжелым, еще в самом начале мы потеряли двоих, они сорвались в пропасть. Им теперь лучше, чем нам, наподобие того, как ужаленному пчелой лучше чем среднестатистическому гражданину. Дело в том, что ужал пчелы приводит к возникновению любопытного эффекта, так называемой сладкой боли. Перед началом восхождения в гостинице мы долго гадали, как лучше распределить запас провианта и черный учитель - мы так и называли его - Черный Учитель - посоветовал узкую специализацию, в результате чего у одного счастливчика в рюкзаке оказались банки сгущеного молока. На дне расселины, задыхаясь от ужаса и безысходности, наши падшие смогут продержаться на сладостях достаточно долго, прежде чем один из них не убъет другого, а недели три спустя не погибнет от пищевого отравления и сам.

Вокруг площадки, на которой расположилась женщина тяжелого поведения, в воздухе кружились человеческие фигурки, это были антиподы, причина головокружительного появления которых оказалась весьма проста - всякое тело, двигающееся на восток, появится на западе, а падающее вниз обогнет дугу протяженности и окажется наверху. Этого антиподам было достаточно.

В каждого из них снизу била молния, очевидно, это и поддерживало их в непрерывном движении. Мы привыкли видеть молнии бьющими сверху, но на мировой крыше верх становится низом, а грозовые тучи архитектурной лепниной, украшающей фасады внизу, где бегают маленькие-маленькие горные козы. Каждый участник экспедиции прошел подготовку на курсах МВД, где нас научили, в-частности, владению карандашем, благодаря чему мы сделали массу документальных зарисовок.

Надо заметить, что, подобно Жаку Иву Кусто, мы были завербованы спецслужбами, а если говорить начистоту, то едва-ли найдется среди людей кто-то, чья деятельность ими не спонсируется, если только человек пытается взглянуть хоть немного дальше собственного носа. Всякая деятельность чревата важным научным открытием или разоблачением вражеской агентурной сети.

Как известно, пик Эвереста представляет собой выложенную плашечками площадку, обнесенную невысокой чугунной изгородью, назначение которой весьма прозаично. Именно к ней привязаны тросики, расходящиеся в направлении соседних гор. Заблудившиеся альпинисты всегда могут переехать по тросикам в нужный район Гималаев.

На крыше альпинисты первым делом смотрят, свободна-ли площадка, ведь двоих она с грехом пополам вместила бы, а троих уже нет. Когда площадка занята, остальным приходится ждать, повиснув снаружи на перилах. И вот увидел я, что подле женщины еще одно место, но на всех его не хватит. Что мне следовало предпринять? Думаю, каждый на моем месте поступил бы одинаково, как сделал и я - я взобрался первым и поэтому без труда размозжил шипованым сапогом голову лезшего вслед за мной, он-же, падая, зацепил следующего, а все вместе они образовали практически неостановимую лавину из живых тел. Я успел вовремя вцепиться в перила, и когда тросик лопнул, то лишь вскольз хлестнул меня по спине.

Покончив с этим, я устремил взор на площадку и погрузился в раздумья, ход которых не на шутку встревожил меня. Площадка была рассчитана на стоячих людей, а женщина тяжелого поведения лежала в непринужденной позе, ее волосы свешивались вниз, а ноги, как уже было отмечено, лежали на перилах. Сверху двигались, помимо антиподов, еще несколько фигур - они казались терпеливо ожидающими своей очереди. Надо заметить, что на гору взбирались как снизу, так и сверху, и она была тождественна бездонной яме или шахте, по которой непрерывно вверх и вниз двигались фигуры.

Легкость и тяжесть - две концепции стояли передо мной, приоткрываясь разными сторонами. Только мужчина тяжелого поведения мог разделить площадку с этой женщиной. Но на поведении нужно стоять, как на позиции, подтверждая и реактуализируя его. Малейшая легкость в поведении может свести на нет упорный труд по его утяжелению.

Я отпустил перила и с силой оттолкнулся ногами от края площадки, чтобы повиснуть над пропастью. В этот миг осуществился мой акт праведности и я полетел вниз. Мое поведение утвердилось как тяжелое и скоро я займу место рядом с женщиной на крыше мира. Через несколько секунд я пройду сквозь землю и в сопровождении почтительных улыбок упаду на площадку вне очереди. Сейчас я выключаю диктофон, потому что его сконструировали люди, а ничто человеческое не пройдет через запад, чтобы войти в иную протяженность с востока.

Я услышал за стенами хижины ритмичное пение и инстинктивно бросил взгляд на дверь, сквозь щели была видна южная оконечность мыса и часть крыльца. Однако пение доносилось с другой стороны, где не было окна. Когда папуасы строили мне хижину из лиан и листвы, то предлагали проделать по окну с каждой стороны, но я лично проследил за тем, чтобы стены оставили в неприкосновенности.

Напев звучал так, словно пел хор из дюжины мужчин и женщин, а мелодия представляла собой простейшее чередование пары нот, и вся песня состояла из буквы "а", напеваемой отрывисто и в то-же время достаточно долго для того, чтобы не считаться простым восклицанием.

Это удивило меня потому, что я тем утром, еще до рассвета, при свечах изучал словарь папуасов, который выменял у вождя на пузырек технического спирта, которым в свою очередь тот планировал испортить генофонд, и никак не мог разобраться с самой первой страницей этого импровизированного полиптиха, сшитого из кусков рыбьей кожи. Внимание мое было приковано к букве "а", мне хотелось полностью понять ход мыслей того, кто использовал ее, я сравнивал ее значения в различных комбинациях и потому не сразу отреагировал на пение, словно под властью странной чувственной ошибки сочтя его ничем иным, как моим собственным внутренним голосом.

Спрятав бумаги в железный ящик, я осторожно подкрался к двери и выглянул, а затем молниеносно прыгнул за противоположный пению угол, пересек двор и нырнул в прибрежные кусты. На берегу я отметил сложенными камнями то место, где закопал перочиный нож и сейчас у меня оставалось всего несколько минут на то, чтобы достать его.

С ножиком я подкрался к месту пения и выглянул из кустов. Но каково-же было мое удивление, когда на месте поющих оказались... два дерева, весьма высоких и раскидистых. На уровне метров пяти от земли ветви их переплетались, а толстые стволы по видимому были полыми, что заставляло их издавать звук под воздействием ветра. Я догадался, что папуасы принесли деревья, чтобы напугать меня и заставить обменять перочиный нож! Теперь они знали про мой тайник, а нож я принес своими руками. Принести ножик добровольно - это важное условие обмена.

Мысленно попрощавшись с ножиком, я решил не подавать вида, что напуган хитростью папуасов, и вышел к деревьям. Очевидно, один или два папуаса зарылись в песок и дули снизу в полые стволы, ведь ветра почти не было, а им непременно нужно было производить звук. Даже мои шаги по песку ни на секунду не прервали пения и я невольно проникся уважением к папуасам, в которых присутствовала та-же решимость, что в наших соотечественниках, однако направляемая не на продвижение всего человечества вперед, а на задачи вполне утилитарные.

На стволе одного дерева я заметил лунку от сучка. Она приходилась примерно на уровне головы и, повинуясь внезапному порыву, я приложил к ней губы. Если папуасы дуют снизу, я буду дуть в отверстие сверху, сказал я себе. Посмотрим, что тогда станет с буквой "а".

К моему удивлению, тональность пения не изменилась. Очевидно, в песке сидели не один или два, а как минимум дюжина папуасов, которых мне не передуть моими подточенными табаком и туберкулезом легкими. Тем не менее, я почувствовал некие колебания внутри ствола - это были турбулентные завихрения, сигнализовавшие о том, что я уже сейчас нахожусь на верном пути к разгадке тайны спектра Фурье.

Внезапно я очутился внутри ствола. По-всей видимости, папуасы следили за мной и не в их интересах было подводить меня слишком близко к важному научному открытию. Их было человек сто под землей и стоило им одновременно прекратить дуть, чтобы вместо этого начать втягивать воздух в себя, внутри ствола моментально образовался вакуум. Даже если бы я теперь мобилизовал все силы, то не смог бы оторвать от лунки губ. Несмотря на то, что меня затягивало в течение нескольких секунд и я отчетливо ощущал, как это начинается с кончика языка, все протекало безболезненно. Очевидно, ствол был обработан анальгином, который я неделю тому назад обменял папуасам.

Когда я оказался в стволе, то приложил глаз к лунке. Кто-нибудь из них обязательно должен был появиться тут с минуты на минуту, ведь нож все еще находился при мне! Теперь, когда все карты были раскрыты, а происходящее лишено покрова тайны, уже не нужно было продолжать эту игру в прятки. Так я полагал, но очевидно, что папуасы по-прежнему не верили в мою готовность обменять нож. Лунка внезапно закрылась и я остался в полной темноте, мне оставалось ориентироваться на ощупь, однако прикосновение к вибрирующим стенкам было болезненным. Я обратил внимание на то, что внутри ствола воздух оставался совершенно недвижим - это с одной стороны было хорошо для меня, ведь я уже изрядно вспотел и непременно подхватил бы на сквозняке насморк. С другой, это свидетельствовало об усложнении конструкции дерева, продолжавшего петь. Я понял, что воздух проходит по трубкам, которые спиралью обвивают ствол.

Мне показалось, хотя не ручаюсь за точность этого наблюдения, что несколько сучков проткнули мою кожу в разных местах. Очевидно, папуасы использовали несколько деревьев, комбинируя их в одно - снаружи и внутри снабженное ветвями. Неужели они ожидали более серьезного сопротивления? Один из сучьев проник вовнутрь моего позвоночного столба и снизу вонзился в мозг. По-видимому, несколько папуасов управляли сучьями, спрятавшись где-то в отдаленных частях ствола.

Я с удивление отметил, сколь мало мы, европейцы, знаем о папуасах, зачастую рисуя их себе как людей примитивных и невежественных, тогда как они уже впрямую подошли к тайне человеческого мозга и теперь простейшим воздействием на него заставляли меня подпевать дереву. К-счастью, я достаточно осведомлен об опытах наших ученых и понимаю, что мозг механически воспроизводил то, что запомнил из словаря. Тем не менее, нельзя недооценивать возможности, которые открываются перед дикарями, имеющими в своем распоряжении психотропное оружие, которое они могут без опасений экспортировать в развитые страны.

Я понимал, что все это - результат воздействия на мозг, но инстинктивно пытался высвободиться из коры, в которую превратилась моя кожа. Мне показалось, что мягкие ткани моего тела одеревенели, что, впрочем, являлось следствием долгого пребывания в неудобной позе. В моих волосах поселились птицы, очевидно их туда посадили несколько папуасов.

Шоколадная рука у Харлампия Ознокова выросла дня за два, после чего он перестал снимать перчатку, ибо собаки, дети и женщины лизали ее. Чтобы рука не спортилась, ее надо было защищать и от брызг из-под колес троллейбуса Nr. 27.

На третий-же день не только рука (а изначально ею была левая), но и грудь, и вторая рука, и живот такие-же выросли, и уже к четвертому дню весь целиком Харлампий Озноков сделался из шоколада. Тут надобно небольшое отступление.

Шоколадный мужчина - это совсем не то, что шоколадная женщина, но тоже есть на что обратить внимание, например глаза делаются сразу из белого шоколада, губы и язык из соевого, а все остальное тело, за исключением ногтей, из черного горького-горького. Никто не стал бы лизать горький шоколад дважды, потому что он горчее хинина, но так уж повелось, что людей на свете - даже после четвертой войны, в которой Хуицилопохтли ударил молотом по вселенной - осталось много и если каждый лизнет хоть по разу, пиши пропало.

После войны жизнь на планете понемногу исчезла, но существовали некоторые очаги ее, так называемые биокупола, в коих теплилась цивилизация. Общество перестало смеяться над собой и было нацелено в будущее. В своей работе "Прогресс одного" фельдмаршалл Петров Николай Иванович изложил детальный план улучшения ситуации. Однако во всякой бочке меда найдется ложка дегтя, а во всяком здоровом обществе террористы, ставящие своей целью свержение власти и ухудшение ситуации.

Основным оружием против "Прогресса одного" служил кинофильм "Ирония судьбы или с легким паром", который террористы нелегально размещали на сервере rapidshare.com, всякая борьба с которым была невозможна по той причине, что физически сервер находился в эпицентре колоссального запустения, оставшегося после удара Хуицилопохтли. Даже отборные отряды космопехоты не решались проникнуть более чем на тридцать четыре километра вглубь зоны запустения.

С Харлампием Озноковым стали связываться ровно на следующее утро после ошоколаживания. Прежде всего, ему пришлось покинуть биокупол и, спасаясь от преследования, найти пристанище в радиоактивной пустыне, где к своему удивлению он обнаружил новую форму жизни - таких-же шоколадных людей, составлявших группу, известную у контрразведчиков под именем "Шоколадный десант священных террористов-самоубийц Куетцалькоатля".

В первый же день получил Харлампий Озноков первое свое задание, ставшее последним. Под покровом темноты он должен был проникнуть в биокупол Антананариву-4, достичь бассейна и расплавиться, чтобы засорить шоколадом канализацию. Конечно-же, он с честью выполнил свое задание и еще на один день приблизил торжество ухудшения ситуации.

В тот год мосты рушились по всей стране. Геофизики объясняли катастрофы расширением земли. По их словам, земной шар удалился от солнца и внутриземное давление должно было сравняться с плотностью солнечной короны, которая на удалении была, конечно, меньшей, нежели вблизи. Однако датчики исследовательного зонда Коммунизм-134 не зафиксировали изменений в солнечной системе и Мировое Правительство было не на шутку встревожено качеством дезинформации, предлагавшейся вместо объяснения. Кремль не бил тревогу, старательно подавляя все очаги массовой паники, но разрушение вспомогательных каналов наземной коммуникации, естественно, вынуждало к принятию срочных решений. На заседании МЧС мне поручили возглавить расследование, в котором была обещана всесторонняя помощь, а это значит, мои полномочия становились практически ничем не ограниченными. Я в тот-же день отбыл на тихоокеанскую базу Пионерская-12, скрытую в разломе земной коры. Даже на секретной базе есть тайные помещения, информацию о которых запрещено вспоминать персоналу. Таким помещением на Пионерской-12 была "радиорубка", попасть в которую можно было только через ядерный реактор, питавший все системы базы. После проникновения в "радиорубку" у оператора оставалось не больше недели на выполнение всех его задач, после чего он умирал от лучевой болезни или от яда, инъекция которого неизбежно делалась в начале первого-же сеанса работы в "радиорубке".

К концу третьего дня я нашел аномальную зону на поверхности планеты, легко парившей передо мною и открытой, как книга. Погрузив в нее пальцы, я реформировал планетарные информационные потоки, но тогда обнаружил нечто, сильно удивившее меня. Пространство внутри аномальной зоны словно сгущалось от периферии к центру, который превращался таким образом в совершенно недосягаемое ядро, некую "черную дыру". Понимая, что в запасе остается не более четырех дней, я решился на крайнюю меру и подключился к Ленинскому каналу, блокировав Мавзолей. Я понимал, чем это чревато, но даже возможность полного уничтожения жизни на Земле меня не пугала. Задача, поставленная Партией, была важнее жизни на Земле.

Вскоре я покинул Пионерскую-12 на одноместной атомной подводной лодке, которая не вызвала бы подозрений у береговой охраны. Мне важно было достичь аномальной зоны инкогнито, я не хотел поддержки ни Краснознаменного Флота, ни иностранного легиона НКВД. Представляясь на радарах обычным местным жителем, исследующим океан, я достиг берегов Южной Америки, как и планировал, не привлекая лишнего внимания. Спустя несколько часов я летел в Перу на зафрахтованном любительском вертолете-невидимке.

Лучевая болезнь уже давала знать о себе и на посадочную площадку станции Дзержинская-8 я вышел пошатываясь, но смог совладать с приступом слабости и уверенно зашагал по проспекту. Надо мной пролетела группа пионеров на воздушных скейтбордах. Я остановился, чтобы получить представление о влиянии аномальной зоны на их полет и мне показалось, что все их движения несколько замедленны и инертны. Сами они были увлечены пением и не замечали странностей в поведении своих турбореактивных машин. Несмотря на то, что влияние аномалии казалось минимальным, я отказался от идеи зафрахтовать один из таких скейтбордов, и решил взять мотороллер.

Перуанские дороги, в том-числе пешеходные и велосипедные, по-праву были удостоены премии Настоящего Немецкого Коммунистического Качества, в чем я смог убедиться в следующие часы. Видимо из-за военного положения, которое ввел Кремль, они были в этот час пустынны, хотя мне встретилась группа мотоциклистов со значками международного молодежного движения "С Харлеем-Давидсоном и Наркотиками вокруг света". Они весело пронеслись по второму ярусу автобана, при виде меня вскинув руки в традиционном салюте. В оставшуюся часть пути почти ничего достойного упоминания не было.

В деревне, куда я свернул с автобана, руководствуясь зовом аномальной зоны, меня встретила группа смуглых перуанских девушек, легко объяснявшихся с иностранцами при помощи электронного переводчика, вставленного в ухо. Надо заметить, что переводчик у каждой выглядел очень индивидуально и меня приятно удивило разнообразие его форм - тут были и изящные ракушки, и экзотические цветы, и даже маленькие рыбки-пираньи. Очевидно, переводчики тут заказывали по каталогу прямо из Москвы. Этому бы поучиться баварским девушкам из Гитлерштадта, помешанным на "заморских" автопереводчиках. Моя знакомая из Гитлерштадта считала модным носить в ухе гвоздь или шипцы для орехов, впрочем, учитывая повсеместное знание русского и то, что переводчики в Европе используются в специфических целях (моя знакомая надевала его вместе с подругами во время посещения занятий аяхуасководства), некоторая странная избирательность в выборе фасона вполне объяснима.

Перуанки проводили меня до тропы, ведшей в джунгли, но отказались следовать дальше, сославшись на менструацию. Тропа вела в старый город, куда доступ нечистым женщинам был традиционно закрыт. Я физически ощущал давление сгущавшегося пространства. Каждый шаг представлял собой преодоление своеобразного барьера, словно я проникал скозь стенки воздушного шарика, оказавшись внутри которого, моментально находил следующий. Это в прямом смысле продирание через пространство довело меня почти что до умопомрачения, до диковатого транса, который, однако, позволил забыть о трудностях - как во сне, но весьма ровным, даже по-спортивному пружинистым, шагом я прошел по одной из улиц старого города. К моему изумлению, он оказался отнюдь не безлюден, но эти люди принимали аномалию с удивительным спокойствием, как если бы это был летний дождь или простой падеж скота. Под их задумчивыми взглядами я двигался ко входу в метро, наличие которого в старом городе меня в эти мгновения скорее позабавило, чем удивило.

Привыкнув делать каждый следующий шаг с возрастающим усилием, я скатился по эскалатору вниз и, задев головою за край колонны, лишился чувств. Оставшуюся часть пути меня тащили волосы.

Алмазные волосы, которые расступились, освобождая путь, на входе в метро, тащили меня к центру аномалии, в ее логово, в место сокрытия того единственного, что знало правду и являлось источником. Когда я открыл глаза, то увидел ее - девушку с алмазными волосами. Неделя уже минула и мне оставалось жить несколько часов или минут.

-Сможешь ли ты нарушить волю Партии и не выполнить задания Советского Правительства? - Сказала она и в голосе ее мне послышалось несколько тембров, несколько высот, каждая из которых была преградою сродни тому пространству, через коее я проходил. Взгляд ее был пристальным и оценивающим.

-Ты скоро умрешь, ведь уже сейчас между тобою и смертью нет никого. - Продолжала она.

Я согласно кивнул, отказавшись от того, чтобы пожать плечами, ибо каждое движение могло стать последним.

-Поэтому я расскажу тебе то, что знаю, я откроюсь тебе. Я ненавижу мосты... - На ее устах дрогнула улыбка. - Ненавижу мосты, построенные повсеместно, наведенные через реки, через дороги, через пустые места, даже забытые мосты, почти разрушенные, они оскорбляют мой вкус. Но это не главное.

Я поднял брови, умоляя продолжать.

-Мосты оскорбляют не только мой вкус, о не только мой. Я думаю, что разрушу их - один за другим. Тогда останется только один мост, точная копия того, на другом конце которого находится "убить, чтобы съесть". А знаешь, как я разрушу их и как разрушила уже почти половину? При помощи волос.

-Алмазные волосы! - Прохрипел я.

-Да, именно они. При помощи одного единственного волоса я могу перерезать любую деталь несущей конструкции. При помощи десяти волос разрушается мост. Самый могучий и надежный из них бывает повержен двадцатью алмазными волосами.

Правда открылась мне прежде, чем подействовал яд и микрочип передал всю запись моего расследования, но я не рассыпался в виде тех жировых шариков, в которые превращается агент после завершения операции. В последние мгновения жизни я поклялся девочке с алмазными волосами и отверг Советское Мировое Правительство, а последние силы посвящаю тому, чтобы зафиксировать это на записи. Терпеливая, как само небесное терпение, девочка с алмазными волосами приведет в действие волосы, обмотавшие меня, когда микрочип будет готов к трансляции и ровно за мгновение до того, как подействует яд. Все мосты будут разрушены, да будет так, они превратятся в этот тонкий летучий прах, который сейчас зафиксирует камера

За тремя горами собирали крестьяне вредные ископаемые ночами, из деревянных строений своих вылезая тайком, через окна, они пробирались, пропахшие хлороформом и табаком, куда звала их Синяя Дама. О ней было не принято распространяться. Женщины неприятно косились на мужиков, пока разрушались постройки, заваливались заборы. Бабы в сиреневых кофтах и белых платках водили хоровод, но мысли их были тревожны. Однажды они даже добились от председателя закрытия водочной лавки, ибо уверены были, будто мужики от хорошей пьяной жизни ворочаются до заката, потея на вспученных соломенных ложах супружеских. Они не могли, конечно, знать о том, что Синяя Дама дала им взамен нечто особое, особенный дар, подобный чтению без очков или блужданию по чаще в полночь после вечера, проведенного в кабаке; в платье из колючих проволок она пролетела походкой, на крыльях, и было у ней то, что цепляет, она зацепила темное место в мозгу и каждое темное место в мозгу перегорело, лопнуло, как лампочка в бане.

-Лучше собирать вредные ископаемые, - порешили мужики на тайном собрании, - чем трудиться, как это делали наши деды. Они были дураками, и давайте-же дадим Природе посадить на их могилах множество разного борщевика и паслена - так они, может быть, спасутся.

И стали они все делать по-правде. Колодец обрушился и бабы попросили мужиков починить его, а те и не подумали просыпаться. Один даже сказал так:

-А я бы в него еще и плюнул.

Другие-же поддержали его, и отступились бабы, увидев эту непреклонность.

В другой раз задумали они подойти к мужикам по-хитрому, со свойственной лживостью в речениях сказали:

-Пойдемте сейчас выйдем в поле и накосим травы, а не то оскудеет солома на лежанках и вам будет твердо лежать.

Но лишь сплоченным храпом отвечали крестьяне на эти жалкие увещевания, а один сказал так:

-Да пусть вашу траву истопчут лешии и всяческие звери.

Однако ночью они, когда, сопровождаемые пением Синей Дамы, вылезали из окон, пооткрывали двери и из хлевов поубегала скотина, ведь Синяя Дама не хотела заставлять скотину мучаться без сена. После этого и проявились настоящие мотивы баб, которые раскраснелись от злости из-за скотины, а значит сон мужей вовсе не волновал их.

-А я бы в случае голода забил кого-нибудь из ребятишек. - Сказал один из мужиков. - А молоко вы и сами можете давать, можете, но по сволочному характеру вашему ленитесь это делать. Только заранее предупреждаю, что я вашу отраву все равно пить не буду и лучше вылью ее в тот колодец, в который сначала плюнул бы.

Остальные полностью поддержали своего товарища. Бабы после этого дня переселились в хлев, ибо боялись спать вместе с такими мужьями, и стали доить друг друга и пить молоко до икоты, а ребятишек забили и наделали солонины из них на зиму, а из косточек хрупких смастерили самодельные фаллосы, которыми тыркались друг в дружку долгими зимними вечерами.

Не так давно я видел на улице довольно странного человека с тростью и в плаще старинного покрою, а в добавок в цилиндре. Стоял он действительно странно, почти параллельно тротуару, словно стена находящегося неподалеку строения представлялась ему поверхностью нашей живописной планеты.

-Святой отец, - обратился он ко мне, - пожалуйста, подойдите сюда, мне нужно что-то обсудить с вами.

Ну что-же, я не настолько милосерден к людям, чтобы отказать им в удовольствии увидеть меня вблизи, и потому подхожу к этому чудаковатому страннику, который к моему удивлению оказывается ничем иным как голограммою, которую, как тут же выясняется, послали к нам с особой миссией, но, к-сожалению, забыли отключить.

-Я подавал сигнал, как мы и договаривались, - жаловался он, - после чего спутник должен был прекратить проекцию меня. Но видать что-то не сошлось, возможно одна из солнечных или лунных батарей зацепилась при закрытии о некую деталь космического корабля. Я допускаю также и возможность бунта машин на его борту, ибо спутник, конечно-же, беспилотный.

-Пытаюсь вникнуть в вашу ситуацию. - Отвечал я, а сам осторожно следил за улицей, ведь многие из прохожих уже направлялись в нашу сторону. Надо заметить, что у нас в городе очень распространен обычай нападения на чужаков, которых подвергают линчеванию посредством привязывания к трактору, который ставят на железнодорожный переезд. Конечно-же, голограмме не составило бы труда вырваться из рук непрошенных судей, однако на инопланетных наблюдателей это произвело бы скорее негативное впечатление, и как знать, быть может отодвинуло бы вступление Человечества в галактический совет на весьма неопределенный срок.

-Проходите мимо, не беспокойтесь, - с улыбкой обратился я к разъяренным мирным жителям, - этому человеку просто стало немного нехорошо и я уложил его. В этом деле лучше всего будет довериться интуиции.

Вскоре жители разошлись и мы могли продолжить беседу.

-И много в этом мире ваших? - Осведомился я.

-Да порядочно. Мы все проецируемся в основном с трех спутников, один из которых, как видно, сломался. Это значит, сейчас множество моих товарищей находится в столь-же бедственном положении.

-Чем же занимаетесь вы у нас? - Я проигнорировал жалобы, давая волю любопытству.

-Кто-то собирает пробы, кто-то портит ваш генофонд, а другие развешивают плакаты да подбрасывают листовки. Ваш покорный слуга относится к последней категории. Но на беду он не может покинуть этого мира и обречен на долгую мучительную жизнь.

-Постойте, а разве голограмма наделена сознанием? Можете ли вы осознавать себя?

-Увы, вполне могу. Кто я? Откуда я пришел? Зачем мне жить? Эти и другие вопросы, дефинирующие мое самоосознавание, вполне могут быть сформулированы мною. Беда в том, что перед рассасыванием голограммы, спутник должен отозвать сознание. Без этого мне не исчезнуть и это делает ситуацию столь сложной, ведь не будь сознания, я просто растворился бы со временем.

-У меня есть серебрянная проволока. - Сообщил я вполголоса. - Вчера была и золотая, но закончилась. Если хотите, обмотаем вас проволокой и вы исчезнете.

-Я буду очень признателен.

Проволока имела чисто символическое значение, отвлекающее внимание и позволяющее провести месмерический сеанс с использованием магнита, спрятанного в рукаве. Золотую и серебрянную проволоку я достал неделю тому назад в церкви, где меня попросили потрогать распятие, которое, конечно, расплавилось в моем кулаке, а металл, просочившись в канализацию через узкую решетку, превратился в импровизированную проволоку. Магнитное поле без труда разрушило связи внутри голограммы, вследствие чего та бесшумно разлетелась к магнитным полюсам планеты, а сознание ее сделалось совершенно нелокализуемым обычными методами, что и требовалось мне в дидактических целях, ибо все демоны ставят своей задачей нанести как можно больший вред человечеству, что и должно быть заранее преподано инопланетному агрессору на тот случай, если и он окажется человекообразным. Если он надеется на то, что мы поменяем тамагочи на кота в мешке и задешево купимся на порчу генофонда, то ему стоило бы основательно задуматься о необходимости предложить нечто большее.

Из глинобитной хижины на шум вышел человек в остроконечном колпаке, впрочем, сидел он на нем столь ладно, что казалось, будто голова имела продолговатую форму. Завидев меня, человек изменился в лице и замахал руками, всем видом выражая ужас по поводу того, что я собирался сделать. По-видимому, вода в колодце использовалась для технических нужд и не была питьевой.

-Белая безволосая обезъяна хочет пить. - Жестами объяснил я.

Хозяин дома пристально поглядел на меня и скрылся в дверях. Я опустился на землю у дерева и прильнул спиною к стволу. Усталость давала знать о себе и двор перед глазами менял оттенки, в то время как звуки периодически сливались в металлический звон, как это часто происходит между бодрствованием и забвением.

Лихорадка не отпускала меня чуть дольше недели. В тяжелом бреду я не отдавал себе отчета в том, где нахожусь и как очутился здесь. С меня слезала кожа и я видел руки лекаря, терпеливо срезавшего ее лоскуты. Временами казалось, что он искал внутри тела что-то, что могло быть источником заболевания. Но реальность происходящего ускользала от меня. Порой я считал себя ребенком, которого увезли в горы и оставили там на попечение. В мгновения ясности, свойственной бреду, я пытался покинуть ложе, чтобы познакомиться с другими обитателями пансионата, рисовавшегося воспаленному воображению. Эти видения сменялись провалами. Но болезнь, медленно разъедавшая меня в джунглях и постепенно, день за днем забиравшая силы, закончилась мгновено, не оставив после себя никакого следа, если не считать узоров, которые теперь покрывали мою кожу.

Остроголовый (так я прозвал хозяина хижины) следил за ходом моего выздоровления и казался искренне обрадованным, когда увидел, что я пришел в себя.

-Теперь вы наконец можете напиться. Моя дочь Лиана сейчас принесет вам воды.

Даже спустя столетия трудно вспоминать об этом без содрогания от той силы, что преисполняет меня и заставляет ноздри мои трепетать, улавливая аромат Лианы, вид ее стройного тела, ее темное лицо, украшенное очами, ее уста, занимающие все мое внимание, не оставляющие ничего, чтобы было бы еще общим с моим интересом. Эта чудесная улыбка, сияющая, как Ночь, исполненная всем совершенством; в ее безмолвии все красноречие водопадов Бездны и в красноречии тишина Смерти. Я лежал вместе с нею в могилах, и жажда моя утолялась, совместная глядящесть стала вечной бессмертной пищей; ее изгибы стали сознанием и украшения ее дали начало всем космическим парадигмам. Не было ни одной реки, которая не струилась бы в точности повторяя течение ткани, покрывающей ее ноги; никакой живописный пейзаж не мог мечтать ни о чем большем, чем о приближении к этим удачно лежащим теням; горные козы, птицы, слоны, носороги, железные дороги, пароходы и подводные лодки, все искали наставления, и их научили, о их научили, что делать.

Как мог простой хозяин хижины держать такое сокровище без того, чтобы не лишиться рассудка, не встать на пути темные и преступные, не стащить немного незапятнанных знаний с богатого, кушаний с богатого стола, с коего никогда не убудет; не возмыть в безумии своем надо всем, превращаясь не то в свет, не то в ночь? Я разобрал его острую голову, которая показалась мне защитным кожухом, и она была на вкус терпкой, ее желе было прохладным, оно немного скрипело на зубах, и я нашел его модуль памяти, Лиана научила меня, как действовать осторожно и ловко, чтобы не повредить микропленку, она вырастила на моих пальцах, исполнявших токкату и фугу, когти, приблизившие меня к совершенству и позволившие проникнуть в тайны Древних, создавших Хранителя, этого остороголового слугу, что блистал безупречностью, но не мог ведать совершенства, которому сам был посвящен. Я нашел в его памяти тайный ключ, это было указание на колодец, который был выходом. В нем не было воды, которую можно было бы назвать непитьевой. В нем вообще ничего не было и все последующее случилось быстро, как удар грома или взгляд совершенного ума на скрижали.

О какое очарование, Лиана, вышедшая из-под контроля, рождающая миры, устанавливающая светила, обучающая деревья искусству роста, преподающая взгляд на скрижали великой птице, что селится в запустении, восходящая тысячью черных теней над гладью Бездны, это совершенство ограниченное тобою, не знающее никакой другой преграды. Вечное утоление. Единство взгляда всегда и без различений.